Блоги

Терзаемый муками совести за введение опричнины царь Иоанн Васильевич призывает в Москву своего старого друга Филиппа – с тем, чтобы сделать его митрополитом. Иоанну нужно, чтобы кто-то оправдывал его преступления перед лицом Бога и успокаивал его мятущуюся душу. Но Филипп вопреки его ожиданиям оказывается голосом совести, а не утешителем, в этой войне царя с самим собой…

«Не вижу государя и не могу узнать его ни в одеждах этих, ни в делах его», - заявляет митрополит Филипп в одной из последних глав фильма, и не согласиться с ним трудно. Как мог преувеличить территорию страны человек, которого играет Петр Мамонов – понять невозможно. Он кается, травит людей дикими животными, а война идет где-то в стороне, и сведения о происходящем на фронте царь имеет только на уровне слухов. Весь фильм идет в монологах Иоанна и митрополита, но нет никакой химической реакции в их взаимодействии. Митрополит непреклонен, царь депрессивен, параноидален и точно так же непреклонен. Роль Петра Мамонова даже не противоречива. Иоанн молится, он близок к сумасшествию, его призывают выйти к народу, ему подают царские одежды, но по мере облачения он не становится Иваном Грозным, а остается тем же юродивым, боящимся всех и каждого в своей стране. Остальные на своих местах – но не более того, не удивляет даже Янковский, бросающий в дрожь в «Обыкновенной истории» всего парой слов. Здесь оторопь пробирает разве что от средневековых пыток. А молятся в «Царе», пожалуй, даже больше чем в «Острове».

Считать лунгиновского «Царя» художественной исторической драмой нет никаких оснований. В исключительно небеспристрастном синопсисе, предшествующем фильму, звучат фразы «злодейства», «правителю мерещатся», «псы-опричники». А историческая драма подразумевает собой хоть мало-мальски объективный подход к описываемым событиям. Мы не учим историю по романам Дюма, нам не стоит составлять мнение о временах Ивана IV по фильму Лунгина. Кардинал Ришилье делал великие вещи для Франции, Грозный взял Казань и Астрахань. Ну а мы помним о них лишь что первый якшался с иностранными авантюристками, а второй убил сына. И, кажется, ничего более любопытного Лунгин «Царем» к этой культурной традиции не прибавил.