Блоги

Создатели русских современных комедийных фильмов, часто вменяют русскому кино в вину отсутствие системы жанров. Проблем на советском и постсоветском пространстве нашего кино нет лишь в системе персонажей-масок. На минувшем Чрезвычайном Съезде кинематографистов заседатели доказали, что сами являются персонажами фильмов, в которых снимались.

Сегодня для любителей околокультурных событий наступил черный день: телесериалу «Михалков против Хуциева» пришел конец. Хуциев, «увядший цветочек, зажатый страницами книги», уступил место «царю, которого свергли декабристы» Михалкову. Ложи блистали, кинокритики потели , багровели листовки мандатов. Не хватало только одного: независимого лица, вовремя сумевшего сказать: «У меня все есть. Что есть, то и надо, что надо, то и есть». Предатели Империи отстранены на три православных года с целью одуматься, заразная болезнь капитализма, подарившая миру демократию, не дала входов на нашей подзолистой почве. Свободомыслие обратилось вольнодумием. Союз, черт возьми, все-таки СМОГ, и вновь остался нерушим.

На самом деле почву для этого подготовил и сам российский кинематограф. Далеко за примером ходить не нужно – Ирина Мирошниченко, в прямом эфире проливавшая слезы по годам правления Михалкова, и сама участвовала в подобном. Почти тридцать лет назад она сыграла в очень специфическом кинособытии, по масштабу поднимаемых проблем не кажущемся местечковым. Речь идет о фильме «Старый новый год», снятом Ефремовым и Ардашниковым – старом, но верном примере фольклорного нашего растекания мыси по древу.

Герои фильма – две семьи, интеллигентов и пролетариата. Глава одной, Полуорлов (Калягин), проектирует новые модели унитазов, глава второй, Себейкин (Невинный), засовывает свистульки в потроха плюшевых медведей. Один обзаводится «пианином» и телефонным аппаратом, второй выносит вон из дома предметы антиквариата. Оба пресытились буднями, и наутро после отмечания Старого Нового года отправились в баню – подальше от жен, которых, к обоюдной потехе, зовут Клавдиями. И герой Калягина, и герой Невинного, строили-строили жизнь и любовь, а к тому моменту, как построили, оказалось, что жертвы этой никому не нужно: Одна Клава орет, а вторая с горделивым укором поет романсы. Оскорбленное самолюбие двух блаженных кретинов, только минуту назад повелевавших умами, тонет в мутной воде городских купален.

Большей сатиры на бессмысленные разговоры о «потерянной Атлантиде», страны, в которой распадается все, включая пресловутую ячейку общества, в советском кинематографе не придумано. Отличие от происходившего сегодня в Гостином дворе – лишь в том, что в фильме на обоих нашлась управа в виде старика Адамыча, которому ничего не надо, потому что у него и так все есть. Конечно, сложно представить Полуорлова или Себейкина, которым предъявлен уголовный иск в размере 32 миллиона долларов за утерянные активы «Музея кино». Меж тем как реальные персонажи ничуть не стесняются своей шаржевости и карикатурного желания походить на киногероев. Они выходят на сцену и говорят, как Полуорлов: «Ну, Клава!.. Не вернусь. Долго!» - с тою лишь разницей, что настоящая Клава – это остальные кинематографисты, которые сидят и ждут, когда же милый вернется, или скептически ухмыляются в духе «я тебя люблю, но истину люблю больше: уходить ты не собираешься».

Иными словами, сказка быль, да в ней намек: Михалков со товарищи, призывавшие не забывать свои корни, забыли о главном – о самом кинематографе, который на время, пускай и небольшое, превратился в арену для клоунских смертельных номеров. Только пока они прячут в карманах мармеладные носы, какие-нибудь Клавы мироточат, а герои фильмов так и продолжают вести нелепые беседы о разрушении и созидании.

Серафима Скибюк